Вместо заключения

Изложим по порядку данные, позволяющие опознать таинственные существа, нарушавшие покой тундры. Начнем с крайнего северо-востока.

Рискованная весенняя охота на ледяном припае, игравшая важную роль в жизни азиатских эскимосов, береговых чукчей и отчасти береговых коряков, нередко заканчивалась трагедиями. Промышленники оказывались в ледяном плену. Отрываемые ветром льды увлекали с собой зверобоев и несли на запад. Иногда льды прибивало течением к арктическому побережью Якутии. Чудом спасшиеся охотники оказывались на твердой земле, но, согласно обычаю, уже не могли вернуться на родину. Там они считались мертвыми. Спасшиеся одиночки попадали в новую, для них не привычную обстановку. Здесь не было скоплений морского зверя. Потерпевшие бедствие имели снаряжение, взятое с собой на промысел, — нож, копье. На побережье они могли изготовить из плавника лук, стрелы, а из расколотых костей — наконечники.

Робинзоны вынуждены были охотиться на дикого оленя. Однако охота на него с копьем, луком и стрелами малоэффективна. Голод преследовал похищенных льдами, заставлял их подбираться к стойбищам оленеводов или заимкам рыбаков. Но, считавшие себя отверженными, ставшие бродягами, бывшие морские зверобои не решались распахнуть двери людских жилищ. Оставалось одно: красть еду или завладевать ею, напугав счастливых обладателей пищи. Бродяги так и поступали. И лишь иногда, доведенные до крайнего отчаяния, нападали на охотников, рыбаков. В этом случае их, как правило, ждала гибель.

Итак, чучуна, мюлены, дикие, “худые” чукчи — не “своеобразные представители человеческой породы, близкие по образу жизни к людям каменного века”, как писал профессор П. Л. Драверт, и не духи-приведения, как полагал В. Г. Ксенофонтов, а реальные охотники-зверобои с побережья крайнего северо-востока Сибири, потерпевшие бедствие.

Загадочные и фантастические элементы легенды о чучуне оказались легко объяснимы.

Причина того, что чучуна встречались исключительно летом и осенью, теперь ясна. Передвижение льдов совершается именно в этот период. Естественно, что невольные жертвы промысла на льдинах могли попасть на запад только в это время. Попутно прояснилось и то обстоятельство, почему в некоторые годы чучуна появлялись часто, а в другие их не было совсем. Внезапный отрыв прибрежных льдов происходил не каждый год, и, разумеется, охотники-зверобои редко попадали в ледовые ловушки.

В свое время П. Л. Драверт обратил внимание на то, что в легендах нет упоминаний о женщинах и детях чучуна. Теперь это вполне понятно. В морском зверобойном промысле участвовали только мужчины.

Наиболее странным в легендах о чучуне являлось его поведение — свист, бросание камней. Теперь и это объяснимо. Лида, спасшиеся после падения в воду или после долгого плена на плавающих льдах, считали себя отверженными, внутренне убежденными в соответствии с традиционными воззрениями в том, что они представляют опасность для окружающих обычных людей. Следовательно, свист, бросание камней нужно рассматривать как предупредительный знак, попытку заставить хозяев удалиться от своих продовольственных запасов. Метание камней из пращи, как известно, широко использовалось чукчами, коряками и эскимосами на промысле. Напротив, якуты, эвены, юкагиры искусством метания камней не владели.

Специфична и такая деталь, как безуспешная стрельба чучуны из лука. Лук и стрелы сравнительно редко использовались на крайнем северо-востоке. Для людей, вооруженных нарезным оружием, лук, изготовленный из плавника, со стрелами с костяными наконечниками не представлял особой угрозы.

Нельзя не отметить еще одну подробность. В индигирском варианте легенды упоминается, что чучуна, или “худые” чукчи, переправлялись через реки с помощью пузырей. “Пузыри” — поплавки из желудка моржа или шкуры нерпы — и сейчас еще иногда используются зверобоями на промысле.

Внешний облик чучуны, описанный в легендах, по существу совпадает с образом охотника чукчи или эскимоса. Глухая арктическая одежда отличает пришельца от обитателей севера Якутии, носивших распашные дошки. Темное или медно-красное лицо — не менее примечательная деталь. Весной в тундре от лучей полярного солнца и ветра лица охотников, долго находящихся на открытом воздухе, приобретают особый коричневатый оттенок. Характерно и то, что чучуне приписывается особая быстрота бега. Юноши у народов северо-востока специально тренировались в беге. На чукотских праздниках устраивались соревнования по бегу.

Итак, все детали легенд о чучуне указывают на то, что эти люди — выходцы с Чукотки. Заслуживает внимания и сообщение о том, что чучуна перестали появляться в последние десятилетия. Вполне понятно и это. Социалистическое освоение Чукотки, реконструкция зверобойного промысла, оснащение его современной техникой сделали морскую охоту достаточно безопасной. Унесенным на льдах зверобоям, когда такие случаи происходят, оказывает помощь авиация.

И все же не следует делать прямолинейного вывода о том, что легенды о диких людях в Якутии возникли только в результате появления здесь отверженных одиночек — охотников-зверобоев с Чукотки. Фольклорные произведения обычно формируются под влиянием разных факторов. И на сложение легенд о чучуне, мюлене повлияли также предания о предшествующем населении, мифы, сказки.

Вернемся в связи с этим к одноногому, однорукому, одноглазому чучуне — похитителю женщин. Легенды о столкновениях жителей тундры с какими-то неведомыми людьми, видимо, распространялись и среди населения тайги. Реалистические детали при передаче из уст в уста обрастали преувеличениями, фантастическими подробностями и сливались со сказочными фольклорными образами.

Среди эвенков (тунгусов), кочевавших в бассейнах рек Енисея, Лены, как уже отмечалось, было распространено сказание о людоедке, железной одноногой старухе-чулугды, а среди эвенов (ламутов) Охотского побережья — сказание об одноногом страшилище, именовавшемся Чолэрэ. Языковеды заинтересовались происхождением этих слов. Выяснилось, что в древних эвенкийских героических сказаниях в качестве самых страшных врагов всех охотников тайги выступают одетые в латы конные Сэлулэндэ, или Сэлэргуны, или Сэлендуры, происходящие из племени Чулуро. Далее обнаружилось, что Чулуро — имя одного из древних каганов (ханов) тюрок, совершавших походы против таежных племен охотников. Со временем в фольклоре эвенков их реальные враги приняли обличие “железных” чудовищ.

Проникшие в тайгу предания о каких-то бродягах, беглецах-чучуна по созвучию этого слова с чулугды ассоциировались с легендами об одноногих чудовищах. Вот почему в тайге чучуна принял фантастическое обличье. Естественно напрашивается вопрос: почему же в тундре рассказы о чучуне не слились с фантастическими легендами о волосатых людях или о засыпающих на зиму мужчинах и женщинах? Иногда и здесь правдивые повествования переплетались со сказочными. Так, в районах расселения русских старожилов чучуну порой представляли безголовым, как и фантастические существа в знаменитой легенде “О человецех, незнаемых в восточной стороне”. Но в тундре время от времени появлялись незваные пришельцы с северо-востока, и здесь вновь подтверждались реалистические рассказы о чучуне.

И наконец, еще один существенный вопрос. Имеет ли история чучуны какое-либо отношение к ископаемым первобытным людям, к первоначальному заселению Севера? Связь эта весьма и весьма отдаленная. На севере Азии не было обезьяноподобных ископаемых людей с нечленораздельной речью, незнакомых с огнем. Они не могли существовать в суровых условиях этой области земного шара. Человек появился здесь, как свидетельствуют археологические данные, в верхнем палеолите, или, говоря словами геологии, в плейстоцене, тридцать—сорок тысяч лет назад, то есть в то время, когда завершился процесс антропогенеза и древнейший представитель рода Homo — неандертальский человек — уступил место человеку современного вида Homo.

В сибирские просторы люди проникли, обладая уже значительными полезными навыками, вооруженные каменными ножами, копьями с каменными наконечниками. Двадцать — двадцать пять тысяч лет назад на берегах Ангары, Енисея, Лены уже существовали оседлые поселения палеолитических людей. Это были охотники на мамонта и шерстистого носорога, умевшие изготовлять каменные орудия, строить прочные жилища из мамонтовых костей и бивней. Около десяти — пятнадцати тысяч лет до нашей эры климат в Северной Азии резко изменился. Плейстоценовая фауна — мамонт, носорог, лев — исчезли. Люди перешли к охоте на диких оленей, горных баранов, лосей. Позже, около четырех тысяч лет назад, в прибрежных районах зародился морской зверобойный промысел. Процесс освоения новых областей Севера сопровождался постепенным совершенствованием орудий охоты, рыболовецкого инвентаря, средств транспорта.

С такой трактовкой древнейшей истории Северной Азии, а также других частей света не согласился профессор Б. Ф. Поршнев. Он высказал сомнение в прямой смене всех неандертальцев людьми современного типа и выдвинул гипотезу о том, что процесс вымирания палеоантропов продолжался очень долго и затянулся до нашего времени. По его представлениям, неандертальцы, реликтовые гоминоиды (в популярной литературе для обозначения их применялся термин “снежный человек”) не только жили в эпоху заселения человеком Северной Азии и Америки, но и продолжают существовать и теперь. В течение ряда лет Комиссия по изучению вопроса о “снежном человеке” под руководством Б. Ф. Поршнева вела интенсивные экспедиционные поиски этого человека и сбор опросных данных. Но ископаемые палеоантропы не были обнаружены. Итоги работы Б. Ф. Поршнев опубликовал в 1963 г. в обширной монографии “Современное состояние вопроса о реликтовых гоминоидах”. Профессор констатировал, что его гипотеза не встретила поддержки у большинства специалистов, но сам от нее не отказался. Особое внимание он обратил на сообщение о диких людях в Якутии. Материалы П. Л. Драверта, а также поступившие в Комиссию записи корреспондентов, геологов, ботаников, излагавших рассказы о чучуне, слышанные ими на Колыме, Индигирке и в общем подтверждавшие то, что было опубликовано Г. В'. Ксенофонтовым и А. П. Окладниковым, он счел аргументом в пользу своей гипотезы. Легенды о чучуне, по его мнению, отражают воспоминания о том, что когда-то неандертальцы были оттеснены человеком в северные широты, откуда они проникли в Америку через “Берингов мост” — обширный участок суши, соединявший тогда Старый и Новый свет. Восточная Сибирь была, по его представлениям, гигантской ареной блужданий неандертальца или “снежного человека”. В некоторых легендах о чучуне Б. Ф. Поршнев склонен был видеть прямые свидетельства эпизодических заходов человекоподобных существ на Север и попытался по описанию П. Л. Драверта восстановить физический облик палеоантропа. Однако допущение того, что в фольклоре якутов и эвенков на протяжении десятков тысячелетий сохранялись яркие воспоминания о каких-то человекоподобных существах, не правомерно. Устное народное творчество (легенды, предания, сказания) не содержит данных такой давности.

Факты, запечатлевшиеся в легендах о диких людях, как показывает исследование, говорят о событиях, более близких к нашему времени. Косвенно они все же свидетельствуют о том, какие огромные трудности приходилось преодолевать, какие тяжкие лишения переносить охотникам, чтобы освоиться и выжить в приполярных областях Азии. Таинственные легенды о чучуне говорят и о том, что завоевание северных просторов в эпоху копья и примитивного лука могло осуществляться только спаянными коллективами людей, а не отдельными семьями и тем более одиночками. Легенды о диких людях проливают свет и на характер древних контактов между обособленными племенами северных окраин: общения, обмен культурным достоянием затрудняли не только расстояния, языковые барьеры, но и бытовавшие в тот период суеверия.

Этнографический поиск истоков легенды завершен. Сведения о существовании дикого человека на севере Якутии не подтвердились. Под покровом фольклорной фантазии оказалось повествование о реальных событиях, обычаях и трагических заблуждениях, вызванных превратным представлением об окружающей природе. Расследование велось не напрасно: раскрылась еще одна, может быть и небольшая, страница древней истории народов Крайнего Севера.