9. подзащитный правоверных

В Тянь-Шане, в предгорье Чаткальского хребта, лежит темно-зеленое озеро Сары-Челек. Туда я отправился осенью 1959 года, и вот почему.

В июле 1948 г. там работал инженер-геолог А.П.Агафонов. Как многие, он, не мудрствуя, прислал в нашу комиссию две странички о том, чего никак не мог понять десять лет. Однажды вечером на изумрудном пастбище близ озера Агафонов сидел в юрте киргиза-пастуха по имени Мадьяр, более чем восьмидесятилетнего, слепого. Хранитель семейных и народных преданий, Мадьяр повествовал: прадед его, великий герой, возвращался вместе с молодой женой с праздника, и они прилегли отдохнуть где-то к юго-востоку от Сары-Челека. Он вскочил, разбуженный криками жены, и увидел, что ее уносит в руках громадная человекоподобная обезьяна. Но богатырь догнал похитителя, убил его своим охотничьим ножом и спас жену.

А.П.Агафонов почел своим просветительским долгом объяснить наполнявшим юрту сыновьям и внукам Мадьяра, что здесь, на Тянь-Шане, человекообразные обезьяны не водятся. Это вызвало улыбки слушателей и неожиданный взрыв у старца: поднявшись, он из большого сундука, что стоят вдоль стен юрты, достал резную шкатулку и с презрительными словами “смотри сам” протянул ее геологу.

“В шкатулке, на войлочной подстилке, лежала искусно высушенная кисть, покрытая редкой, но довольно длинной шерстью — до одного сантиметра. На ладони шерсти не было. Судя по размерам, кисть могла принадлежать только крупному человекоподобному животному... Удивление мое было настолько велико, что я просто растерялся и не сделал ни зарисовки, ни простейшего описания кисти. Все же помнится, что строение кисти вполне человеческое. Смущала только бурая шерсть на тыльной стороне руки”. Так истинность рассказанной легенды была подтверждена неопровержимым фактом, — заключает А.П.Агафонов. Он приложил к письму еще набросанный тогда же карандашом портрет Мадьяра.

Нам известны были параллели: охотники там и тут отсекали кисти дикого человека в качестве памятного трофея, талисмана, реликвии. Но то были слова, а здесь возник шанс разыскать пару к кисти из Пангбоче. Перспектива анатомического исследования оправдывала даже самый трудный поиск. Я решил ехать “на деревню к дедушке”.

Моим спутником согласился быть участвовавший в прошлом году в памирской экспедиции Г.Г.Петров. Сборы, спальные мешки, палатка, консервы..

Тянь-Шань неизмеримо перспективнее для поисков реликтового палеоантропа, чем Па-мир. Объем информации в добрый десяток раз больше. Профессор А.А.Машковцев “навсегда опозорил себя”, как злословили зоилы, превосходной сводкой данных об обитании дикого человека в северных хребтах Тянь-Шаня (Киргизском, Джумголтау и Сусамыртау). Она дополнена последующими сообщениями, делающими потаенное животное все осязаемее. Географ Е.В.Максимов многое живое о нем вызнал у систематически опрошенных чабанов Киргизского хребта.

Есть сгусток сведений с западных склонов Ферганского хребта. Другой очаг — восточная часть советского Тянь-Шаня: хребет Терскей-Алатау, хребет Сарыджаз, Хан-Тенгри. Из многих сигналов вот для примера один.

Как часто бывало в нашей работе, пришлось мне самому навестить на дому геолога М.А.Стронина, о котором пока долетел только слух. Вместе с источником слуха, другим геологом, мы едем за город, идем где-то по шпалам и бездорожью, но достигаем многоэтажного здания. М.А.Стронин оказался дома. Вот его рассказ.

“В августе 1948 г. я проводил геологические работы на Тянь-Шане, в восточной части хребта Терскей-Алатау. Однажды, с двумя киргизами-проводниками и конюхом, я заночевал на альпийском лугу над долиной, прилегающей к району р. Иныльчек, недалеко от языка одноименного ледника. Далеко кругом ни населения, ни стад. Лошадей мы оставили в, долине, ниже места ночевки. На рассвете киргизы разбудили меня, говоря, что кто-то ворует лошадей. Действительно, в предутренней мгле я рассмотрел кого-то около лошадей, сбившихся в кружок головами внутрь, и, схватив штуцер, быстро пошел вниз. Ясно увидел, что ходит кто-то на ногах. Руки длиннее обычных, поэтому я подумал, что гам киргиз в халате, и закричал по-киргизски: “Зачем воруешь?” На оклик существо остановилось, оглянулось; раздался гортанный приглушенный звук, напоминающий крик горных козлов; существо сначала довольно спокойно отошло от лошадей, а затем побежало. Всего я видел его на протяжении 7—10 минут. Побежало же оно не в противоположную от меня сторону, на тот склон долины, а по освещенному солнцем склону, по которому я спускался, наискосок от меня. Когда оно пробегало не более чем в 100 метрах, я видел его очень хорошо, не против солнца.

Помню это существо как сейчас: оно запечатлелось, как сфотографированное, в моих глазах. Когда оно побежало, подумалось, что медведь, и я уже готов был стрелять, но со всей ясностью увидел, что это не медведь, — потому так точно и запомнил образ. Для медведя он был какой-то слишком стройный. На крутой склон это существо мчалось, помогая себе передними конечностями, подкидывая их под себя, как лошадь, бегущая наметом. Бежало вроде немного бочком, косо. У медведя — морда, рыло, а у этого — не вытянутая вперед по-звериному морда, а гораздо более округлая. Покрывавшая его шерсть для медведя была слишком коротка, по окраске же хоть темно-бурая, но более желтого тона, чем медвежья. Я охочусь давно, много видел всякого зверья, но такого не видел. Это было что-то совсем особое: человеческого мало, но в то же время и не звериное. Стараясь понять, человек это или медведь, я так и не решился выстрелить, пока существо это не перевалило через склон, в сторону ледника, и не скрылось из вида. Лошади мои оказались в мыле, особенно в пахах. Проводников-киргизов я нашел сидящими в одном из боковых отвержков; они в ужасе повторяли, что это — киик-кши (дикий человек). Они наотрез отказались следовать со мной дальше.

Несколько позже, в том же году, когда мы находились в горах Кавактау, однажды один из этих же проводников, отправившись в утреннем тумане за лошадьми, прибежал в ужасе с тем же криком: “киик-кши!”; но застать возле лошадей никого не удалось, хотя они были в таком же состоянии, как и в предыдущем случае. Все население в тех местах, где произошло первое событие, знает о существовании киик-кши (или кшы-киик), но обычно из киргизов на эту тему говорят только освоившие русскую культуру, а истинные мусульмане не хотят говорить или говорят крайне неохотно”.

Этот рассказ геолога М.А.Стронина стоит заключить его же концовкой. Когда в г. Фрунзе он обратился с расспросами о встреченном существе в Киргизскую Академию наук к биологам, ботаник И.В.Выходцев заметил: “Это дело известное, есть что-то такое, любого киргиза спроси”.

И “что-то такое” продолжает жить, питаться, размножаться в громадах Тянь-Шаня. Засечено ли оно и в предгорьях Чаткальского хребта, куда толкнул меня долг научного следопытства? Да, охотник В.С.Боженов, из города Рыбачье, сообщил, что несколько лет назад ездил он с группой товарищей в Алабуку. На значительном расстоянии они увидели в горах среди зарослей и скал “снежного человека” и пять часов в бинокль вели за ним наблюдение. Рост его был приблизительно определен в два с лишним метра. Из-за разразившейся непогоды В.С.Боженов не добрался до той пещеры, куда существо ушло. Но в августе 1963 г. случилось нечто поважнее. Два молодых человека из города Чирчика, А.Хайдаров и Р.Халмухамедов, заметили и сфотографировали на берегу небольшого пустынного горного озера след небывало крупных босых человеческих ног. Одни отпечатки — неясные, зато раз правая нога ступила в подсыхавшую лужицу.

Длина вдавленной в глубину стопы 34 см (для масштаба рядом снята подошва кеда 41-го размера). Ширина 15 см. Пятка вдавлена в грунт на 2,5—3 см. Привлекают внимание полное плоскостопие и отсутствие свода на нижней стороне пальцев. Кружочки на концах пальцев являются мозолистыми образованиями, служащими, по-видимому, для втыкания пальцев в грунт. Пропорции стопы отклоняются от человеческой нормы.

За пять дней до того здесь прошли сильные дожди, значит, след был совсем свежий. Глина запечатлела подошву, как гипс. Следы приближались к воде, а обратных не было: огромный человек (длина стопы — 38 см) вышел где-нибудь на другом, каменистом берегу. Расспросили пасечника в нескольких километрах от озера. Но он ответил причудливо — будто, по словам охотников, в горах есть тут дикие люди большого роста и обросшие шерстью. Послали письмо со снимком в Москву: что бы это могло быть? Анатомический анализ показал, что дело даже не в непомерной величине. Несколько признаков согласно указали на те же отличия от ступни человека, какие раньше были определены учеными по ископаемым костям для ступни доисторических неандертальцев. В наших руках лучший из всей мировой серии след живого неандертальца, приходившего совсем недавно погрузиться в холодное озеро. Ходит он, большой, волосатый, безъязыкий. Тут он.

За высохшей кистью такого же самого, почти в те самые места, мы и отправились с Г.Г.Петровым. Большим самолетом до Фрунзе, меньшим — до Джалалабада. Вскоре мы были в районном центре Кургане. И хоть до Сары-Челека было еще изрядно далеко, мы, однако, уже в этом горном райцентре нашли людей, которые знали и почитали древнего чабана Мадьяра. То, что казалось самым трудным, — найти его адрес, оказалось самым легким. Но мы опоздали: всего три месяца назад он скончался на девяносто девятом году жизни, оплакиваемый потомством и чуть ли не всем районом. Ну что же, надо двигаться вперед в поисках того, кто унаследовал фамильную реликвию. Райисполком выделил сотрудника нам в спутники и переводчика.

Еще долгий путь на грузовике до лесхоза, а там, наконец, нам дали горных верховых лошадей. Теперь, как я слышал, берега Сары-Челека — курорт, но тогда и верхом путь был непрост. Но что за высокая красота!

Небольшое озеро в 35 км от поселка Брич-Мулла на отрогах Чаткальского хребта. Берега каменистые, и лишь один пологий, глинистый. Здесь 11 августа 1963 г. А. Хайдаров и Р. Халмухамедов заметили следы медвежьи и очень крупные человеческие. За пять — шесть дней до того прошли сильные дожди, которые, конечно, смыли все прежние следы. Сфотографирован самый отчетливый из отпечатков.

И цвет воды, и узор берегов, и свечи тянь-шаньских елей, густо облепивших вздымающиеся скалистые берега, и завалы несчетных затонувших стволов в прозрачных заливах, и сползающий язычок ледника, и в небе, как облака, лежащие тянь-шаньские вершины, — не забудешь этого и не расскажешь. А на прилегающих пастбищах — стада, юрты. Уже в пути мы узнали, что наследником покойного Мадьяра стал его приемный сын мулла Айтмурза Сакеев, 63-х лет. Один собеседник, старик-пастух, сказал: может случиться, что Айтмурза ни под каким принуждением не покажет реликвию. Вот мы, при содействии колхозного бригадира, въезжаем в глухой сай, где находится кочевье Айтмурзы Сакеева с семьей, с вдовой покойного Мадьяра. Мы разъяснили и посулили все, что могли. Глава семьи, видимо, рассчитывал на нашу наивность. На разостланный ковер была вынесена древняя резная шкатулка. В ней — охотничий талисман. Увы, высушенные лисьи лапки. Больше ничего, ничего хозяин не знает. Позже мы разыскали под Ташкентом А.П.Агафонова, и он заверил нас, что шкатулка была совсем не такая, как мы описали, а талисман — и подавно.

Бывалый человек посоветовал: только высшие служители мусульманской иерархии могли бы оказать моральное воздействие на муллу, по-видимому, связанного какими-то религиозно-этическими узами. И вот мы уезжаем с пустыми руками, но с маленькой завязью надежды. В Совете Министров Узбекской ССР мне сказали, что будут просить о содействии муфтия мусульманской церкви Средней Азии Бабаханова. Он обещал послать гонца к Айтмурзе Сакееву с увещанием.

Через несколько месяцев я снова в Ташкенте. Добрые вести. Муфтий показывал уполномоченному Совета Министров письмо из Тянь-Шаня, подтверждающее, что у муллы хранится заветная высушенная кисть. Я, вместе с журналистом Я.Головановым, на приеме лично у Бабаханова в его канцелярии при главной ташкентской мечети. С большой любезностью нам было сказано, что посланный гонец не смог разыскать Айтмурзу Сакеева, так как нечаянно поехал в другую сторону, что ошибка будет исправлена...

Следующий мой рекогносцировочный маршрут в Средней Азии относится уже к лету 1961 г. Накопилось много данных, относящихся к горным хребтам Таджикистана, и я решил познакомиться поближе с одним из них — Гиссарским.

В течение всего исследования мою уверенность укрепляли — не меньше чем новые фактические данные — находки людей, которые до меня совсем независимо занимались той же темой, хотя бы и регионально. К их числу относится знакомство с Г.К.Синявским, пожилым инженером-гидростроителем, и сыном инженера-гидростроителя; оба поколения прожили жизнь в Средней Азии, знали местные языки и заслужили народное доверие. Отец и сын собирали сведения о “диких людях”, местах их обитания. Их заинтересовал и очень странный аспект: целительное снадобье, изготовляемое из жира этого самого дикого человека. Знания, накопленные на протяжении двух интеллигентных жизней, — ключ в новую скважину. Ныне снадобье главным образом привозят паломники из Мекки. Но до революции к числу источников богатства эмира Бухарского, как говорят, принадлежал сбыт этого очень дорогого лекарства (постепенный рост рыночной цены прослежен Синявским). А запасы поставлялись в виде оброка населением некоторых долин, где знахари-хакимы выплавляли его из жуткого живого сырья, а особый пристав Каратагского бека собирал для двора эмира. Таким очагом был, в частности, кишлак Хакими в Каратагской долине, которая долго оставалась питомником “диких людей”. Название лекарства составилось из иранского “мум” (жир, воск) и тибетского “ми-ё” (дикий человек): “мумиё”, арабы в середине века продавали и в Европе соответствующее лекарство, а в Египте слово “мумия” стало означать бальзамирование. Цвет же, красящие свойства этого препарата дали название краске — “мумия”. Ради одного этого стоило поехать бросить взгляд на долину бегущей с Гиссарского хребта р. Каратаг-дарьи, на развалины поселка Хакими (“Лекари”).

Но я выбрал этот маршрут далеко не только по путевке Г.К.Синявского. Еще раньше на то же самое место указал геолог Б.М.Здорик. К одинокому костру его проводника однажды в боковом ущелье Дузах-дара из темноты вынырнул было волосатый гоминоид. По описанию, он “не отличается от того, что известно о гималайских йе-ти”. А вскоре знакомство приключилось и самому Б.М. Здорику, — правда, не в Гиссарском хребте, а между Дарвазским и хребтом Петра Первого. Дело было в 1934 г. Он пробирался с проводником-таджиком по горному плато сквозь заросли альпийской дикой гречихи. На сурчиной тропинке повстречались пятна крови и клочки шерсти сурка, на открывшемся же среди помятой травы участке земля была кем-то разрыта. “А прямо под моими ногами, на кучке свежевырытой земли, лежало и спало на брюхе непонятное существо, вытянувшись во весь рост, то есть примерно метра на полтора. Голову и передние конечности я не смог хорошо рассмотреть: их закрывал от меня куст завядшей дикой гречихи. Я успел заметить ноги с черными голыми ступнями, слишком длинные и стройные, чтобы это мог быть медведь, и спину, слишком плоскую для медведя. Все тело животного было покрыто лохматой шерстью, более похожей на шерсть яка, чем на пушистый мех медведя. Цвет шерсти был буровато-рыжий, более рыжий, чем мне приходилось когда-либо видеть у медведя. Бока зверя медленно и ритмично поднимались во сне. Я замер от неожиданности и в недоумении оглянулся на следовавшего вплотную за мной таджика. Тот остолбенел, с лицом бледным, как полотно, дернул меня молча за рукав и знаком пригласил немедленно бежать. Вряд ли когда-нибудь еще я видел выражение такого ужаса на лице человека. Страх моего спутника передался и мне, и мы оба, не помня себя, без оглядки побежали по сурчиной тропинке, путаясь и падая в высокой траве”. Местные таджики объяснили Б.М.Здорику, что он натолкнулся на спящего дэва. Их тут считают не нечистой силой, а просто зверями, наряду с кабаном, медведем, красным волком, дикобразом, шакалом и гиеной. В ближних горах живет несколько семей этих дэвов: мужчины, женщины, дети. Ходят на двух ногах, голова и тело покрыты волосами бурого цвета. Одного взрослого дэва, забравшегося полакомиться на мельницу, поймали живьем, два месяца держали на цепи, кормя сырым мясом и ячменными лепешками. Потом он порвал цепь и убежал. Вреда они, как правило, не приносят. Но встретить их — дурная примета.

Плодотворно поработал для нашей комиссии молодой активист в городе Душанбе В.А.Ходунов. Он вгрызся в тему. Из сумбура и вороха опросов населения стала вырисовываться топография наблюдений реликтовых гоминоидов в Горном Таджикистане. В 1960 г. в окрестностях одного кишлака бродило целое стадо гулей, а в морозы и многоснежье три гуля, подойдя к кишлаку, с жадностью пожирали отбросы на глазах у жителей. Но их сгоняет с гор только крайняя бескормица. Особенно много сведений в Кулябской области.

Однако самое главное — свежие сведения и наблюдения в пользу того, что долина Каратаг-дарьи и окрестности Искандер-Куля еще остаются в слабой мере местом размножения диких людей, где их детеныши проводят самый ранний период жизни. Одного из них недавно даже рассматривали в сумке русского охотника Насадского, который с собаками нашел его в гнезде под кустом; потом в семье охотника найденыша долго выкармливали молоком и сырым мясом, пока тот не исчез (полагают, что продан).

В начале июля 1961 г. из кишлака Шахринау тронулась наша импровизированная экспедиция: впереди — навьюченный ишак, погоняемый проводником Тура Бобоевым, за ними пешком мои спутники — А.И.Казаков и зоолог С.А.Саид-Алиев, а замыкающим — я верхом на лошади. Громоздятся над и под тропой корявые кручи. Пробираемся медленно. Местами надолго разбиваем наши две палагки.

В пути ведем расспросы о мумиё и его поставках эмиру Бухарскому. А в одном кишлаке от седобородого статного муллы получили в дар три драгоценных кусочка этого зелья (которое позже попало на анализ к московским химикам). Главная же моя задача состояла в том, чтобы познакомиться с природными условиями Каратагской долины. Побывали мы, например, в ущелье Дузах-дара (Адское ущелье), на которое указывали Г.К.Синявский, Б.М.Здорик и местные чабаны, как на убежище одами-явои (диких людей). И в самом деле — почти замкнутое, густо заросшее ущелье; превеликое множество алычи, есть яблоки, шиповник, орех, миндаль, боярышник, ежевика, много чухры (ревеня); в текущей по дну ущелья речке есть зеленые жабы, рыбки. В верхней части ущелья водятся медведь, кабан, рысь, волк, куница, лисица, барсук, дикобраз. А боковые саи забиты такой густой и буйной растительностью, что никакой техники не хватило бы сквозь нее пробиться. Посетили мы и другие боковые ущелья — Тимур, Янгоклик — и лежащие в них горные озера. Левый берег озера Парьён-Куль, где молва отмечает давнее обитание семьи диких людей, оказался сказочно богатым и растительностью, и норами сурков, к тому же изолированным от людей с одной стороны буйствующей рекой, а с другой — высокой грядой не имеющих перевалов гор. За исчерпанием времени и запасов мы не вышли на противоположный склон Гиссарского хребта, хотя к окрестностям озера Искандер-Куль тянут собранные сведения о семьях диких людей.

С точки зрения выяснения природной среды разведка дала вполне положительный прогноз: условия для обитания реликтовых (пережиточных) палеоантропов благоприятны. Еще за два года до нее, а тем более по возвращении я пробовал сначала в Душанбе, позже в Ташкенте поинтересоваться в научных учреждениях тайной мумиё. Но при всякой попытке прикосновения она уходила куда-то на дно. В древних иранских сочинениях удалось вызнать, что лекарство это бывало двоякого рода, вернее, одним именем называли два разных снадобья. Одно особыми приемами изготовляли из дикого человека, другое — суррогат — собирали в скалах и пещерах. Но мои наезды и письма вызвали странный поворот событий. Сначала знатоки народной и тибетской медицины вопреки очевидности заверяли меня, что ничего и не слышали о мумиё. А через пару лет, как кость, было выброшено публике шумное открытие: в горах Узбекистана и Таджикистана обнаружено целебное минеральное вещество, именуемое мумиё. Его лечебные качества были экспериментально проверены. Впрочем, скоро я узнал, что химикам и геологам это видоизменение нефти — альгариты, отдаленное подобие горного воска, — озокерита, — хорошо известно. Да меня этот вид мумиё и не интересовал ничуть. Разве лишь в том аспекте, что его сенсационно рассекретили какие-то недостижимые для меня круги, тем самым отводившие от следа к более священному лекарству.

Древние рукописи по восточной медицине со временем расскажут историю подлинного мумиё полнее, чем узнал я. Но уже удается выделить три этапа, три школы: древне-тибетская медицина, средневековая персидская медицина, арабская медицина. Во всем этом важно, пожалуй, одно: раз промышляли лекарством, значит умели промыслить и сырье — живых или мертвых ми-ё.

А вот совсем другое детективное происшествие — шахматный ход, сделанный невидимой рукой. В январе 1962 г. мне позвонили: на Памире, близ афганской границы, убито что-то, может быть снежный человек, может быть обезьяна; труп доставлен в Душанбе. В тот же день мы с Я.К.Головановым вылетели в столицу Таджикистана. Труп находился на противочумной станции, со всеми положенными предосторожностями мы были допущены. Это был довольно крупного размера макак-резус, самец. Следы от ошейника и состояние ладоней говорят, что он попал сюда из неволи. Кто, с какой целью завез его сюда и тайно выпустил? Никакой инфекции не обнаружилось. Приходит на ум: какие-то люди думали так пресечь интерес к снежному человеку. Смотрите — просто обезьяна! Я, может быть, и стал бы предметом насмешек, если бы счастливо не оказался сам первым экспертом и не сказал корреспондентам: “Нет ничего общего — это не снежный человек”.

Но мои личные экскурсии в Среднюю Азию лишь несколько обогатили со обобщение, которое складывалось у всех нас на основе разнообразных показаний и раздумий над картой. “Была поймана самка с детенышем, детеныша убили, а самку мулла велел отпустить”. “Мулла запретил убить”. “Мулла велел не рассказывать”. Таких заметок скопилось много. Да и вся опросная работа в разных районах укрепляла представление, что на нашем пути стоит невидимое препятствие. Реликтовый гоминоид окружен старинными поверьями и суеверными страхами, даже страхом упоминания и рассказа. А все это опирается на инструктаж, идущий от мусульманского духовенства. В Душанбе я дважды нападал на след книг, содержащих сведения о диком человеке, но обладатели их, муллы, отказали моим ходатаям, причем один из них объяснил: “Этого неверные не должны знать”.

Когда мы накладываем на этнографическую карту всю массу собранных сведений о реликтовых гоминоидах, видим: это преимущественно области, где среди населения распространены одна из трех вер — мусульманство, ламаизм, шаманизм. Есть и районы локальных “языческих” культов.

Так окреп вывод: в последние тысячелетия и века реликтовые неандертальцы сохранились в общем лишь там, где они оказались под некоторой защитой религий и верований. Есть сведения, что руководство ламаистской церкви особым актом запретило трогать оставшихся ми-гё. Мусульманство, распространявшееся некогда в борьбе с зороастризмом, логикой вещей оказалось опекуном дэвов: сложились запреты и предписания верующим по отношению к этим подобиям человека, к этим смертным материальным “духам”.

Но если бесконечно чуждые науке верования сохранили для нее кое-где на Земле бесценные реликты неандертальцев, то они же стоят ныне, как барьер, на пути исследования. Эту главу я закончу обращением к рассудку верующих мусульман нашей страны. Тайна волосатых бессловесных человекоподобных шайтанов не принадлежит к основам мусульманского вероучения. Она уже разгадана — хотя бы в общих чертах. Пришла пора раскрыть науке те знания, в которых она нуждается, отдать ей древний секрет Востока.