12. декартова загадка

Снежный человек. Смешные слова. Так вот что таится за улыбками. Изолированность и одиночество доискавшейся кучки, окруженной молчанкой. Мы машем, как Робинзон, а от нас отворачиваются. Почему же приговор к строгой изоляции, когда это так ново, важно и неоспоримо, что, казалось бы, сотни тысяч рук должны вытянуться навстречу? Вздымаются, правда, еще, еще и еще пары рук. Но каждая из них тоже обречена на страдания отверженности. Конечно, и это бой за научную молодежь. За ее совесть — основу науки. Но ведь за нее ведут бой и авторитеты, дающие уроки борьбы запрещенными приемами — молчанкой.

Можно привести разные примеры организованного безмолвия. Вот один пример из начального периода нашей работы, другой — недавний.

В мае или июне 1959 года два руководящих деятеля Китайской академии наук находились в Москве. Я беседую с одним из них по телефону. Слышу волнующий ответ: они только что как раз согласовывали между собой тот максимум, который имеют право мне сообщить: “наша Академия наук имеет чрезвычайно важный материал, о котором пока не может вас информировать, но мы сообщим вашей комиссии полностью все эти данные не позже августа”. В те же дни другой из них, вышестоящий, посетил редакцию одного московского журнала и на вопрос сотрудников: нет ли новых данных о снежном человеке,— ответил, что новый материал есть, причем такой, опубликование которого будет переворотом во всей науке о происхождении человека. Нелегко мне было дожидаться августа. Но прошел и август, потекли месяц за месяцем. Я писал своему коллеге, руководителю параллельной нашей комиссии по проблеме снежного человека, а он молчал. Наконец, много спустя его неофициальный ответ через третье лицо: “Пусть профессор Поршнев не думает, что мы хотим что-либо скрыть, но имеющийся материал и вопрос о его опубликовании еще находится на рассмотрении высшего руководства”. Намеком дано понять, что материал добыт не совсем внутри государственных границ. С тех пор прошло девять лет. Безмолвие.

В 1964 году в Москве на Международном конгрессе по антропологии шел симпозиум на заманчивую тему “Грань между человеком и животным”. На кафедру поднялся доктор биологических наук профессор Л.П.Астанин и начал: “Несколько слов о так называемом снежном человеке...”. Председательствовал советский антрополог, кандидат биологических наук В.П.Якимов. Он вскочил. Кажется, первый раз во всей истории международных научных конгрессов участник конгресса был согнан с кафедры. Тщетно заверял Л.П. Астанин, что будет говорить об анатомии кисти.

Знаю, что любые слова отскочат, ибо парируются стандартной репликой: “А вы сначала поймайте!” Но это все равно, как К.Э.Циолковскому отвечали: “А вы сначала слетайте на Луну, тогда и рассуждайте!”.

Мы сейчас занимаемся не поиском сенсационного “доказательства” (специалистам доказательств достаточно), а проникновением в природу изучаемого явления, его теоретическим научным объяснением. Одновременно другие работают в поле, но, продолжая сравнение, их можно уподобить группе ГИРДов-цев (ГИРД — группа по изучению реактивных двигателей), самодельно и поначалу без всякой поддержки мастеривших ракеты — подготавливавших предпосылки будущего прорыва человечества в космос; дело недалеко продвинулось бы без мощной помощи государства, общества, науки.

Прежде всего надо не ловить, а фотографировать, полуприручать, устроить заповедник палеоантропов. Но и этого достигнуть сможет лишь упорное исследование. Надо систематически изучить средства проникнуть сквозь две пелены, два защитных пояса: сферу людского противодействия нашему поиску и сферу биологической самообороны палеоантропа от людского поиска. Обе эти брони мы еще царапнули, а не пробурили. А какая бездна непредвиденных тем возникнет и при подкармливании, и при пленении. Можно предвидеть такую: все данные согласуются, что эти существа гибнут в закрытом помещении. Поэтому надо тщательно учесть наперед стопку сообщений о том, как их содержали в плену.

Хорошо, вот пойман и сохранен экземпляр или, допустим, на него можно смотреть сквозь глазок телеобъектива, и призваны эксперты. Полный провал. У них нет в сознании таких классифицированных рубрик, им нечего сказать. Они не эксперты. Тем более они не могли бы ничего найти. По словам Д.И.Менделеева, “чтобы найти, надо ведь не только глядеть, и глядеть внимательно, но надо и знать многое, чтобы знать, куда глядеть”.

Те, кто, переняв у нас эстафету, захотят увидеть и поймать, должны будут и много знать, и многое выбросить из головы. Выбросить надо будет и бредни об одичании людей, если они долго живут вне людей, и архиглупые картинки, изображающие быт и облик представителей древнего каменного века со шкурой на чреслах и божьей искрой во взгляде. Глаз, засоренный этим, не увидит ничего. И уж вовсе катаракта — философская замазка.

Арабский автор XIIвека Низами Арузи Самарканди (Афганистан) излагает схему строения мира в виде ряда: неживая природа — растения и животные — люди — бог. Животные тоже представляют собой ряд: от низших до высших, от первичного и наименее полноценного до последнего, наиболее полноценного, после которого начинается новый ряд — люди. “Первичное животное — дождевой червь, а последнее — наснас. Это — животное, которое обитает в пустынях Туркестана, у него вертикально поставленное туловище, прямой рост и широкие ногти. Где бы он ни увидел людей, он выходит на их путь и наблюдает за ними. А если увидит одинокого человека, похищает его и, говорят, способен зачать с ним. Итак, после человека, он самый благородный среди животных, сходный с человеком в нескольких отношениях: прямизной стана, шириной ногтей и волосами на голове... Однако с течением времени и в ходе дней благотворность естества увеличилась, в бытие вступил человек, и приобщил себе все, что было в неживом мире, мире растений и мире животных, и прибавил к этому способность постигать эти вещи разумам”. И в Западной Европе в средние века некоторые сочинители, например, Ричард де Фурниваль, противопоставляя человеку растения и животных, дикого человека включают в число последних. Правда, другие пытались уместить его на самой нижней ступени среди людей. Противоположность человека и остальной природы стала выглядеть грубее и непреодолимее в глазах мыслителей позднейших веков, когда высшая ступень среди животных, фигура палеоантропа, стерлась в памяти. В новое время научная мысль вступила с декартовской проблемой: можно ли охватить все явления природы принципиально единой причинностью (“физикой”) и можно ли включить в этот ряд также человека? На первый вопрос ответ был положительный, естествознание возвестило о своих безмерных притязаниях. Декарт предсказывал, что не только мертвые тела, но и животные будут объяснены средствами физикализма, как рефлекторные автоматы. Но на второй вопрос следовал ответ отрицательный. Человек не весь вписывается в общую причинность, его духовная деятельность находится на другом берегу.

Обычно говорят, что у Декарта это было компромиссом науки и религии. Так, но суть проблемы осталась и остается: можно или нельзя ввести человеческое сознание в единый ряд естественной причинности. Это — высшая цель науки, и на эту скалу она не раз обрушивала свои новые и новые прибои.

Первым таким штурмом, первым натиском на абсолютное противопоставление человека и природы был материализм просветителей XVIII века. Казалось, уже проступает неоспоримость прорыва: человек — растение, человек — машина. Пусть сложнейшая машина, но понять в ней что-либо, тем более чинить ее можно лишь с помощью идей “естественное состояние”, “естественное право”, “воздействие среды на органы чувств и нравы людей”. Прошли десятки лет. Сам уровень научного мышления поднялся на целый порядок выше. И — новая атака на все-таки разверстую декартовскую проблему: дарвинизм. Его кричащей сутью было то, о чем даже не упоминалось в “Происхождении видов”: человек произошел от обезьяны путем естественного отбора! Именно этот прорыв осаждающих ратников в крепость, через ров, по перекидному мосту, сквозь распахнутые ворота, во внутренний двор — вот в чем была высшая пьянящая сладость дарвинизма, ради которой стоило корпеть над обеспечением тыла — палеонтологией и филогенией всех видов, вплоть до моллюсков и инфузорий. Еще десятки лет — новый сокрушительный приступ. Потому что, оказалось, декартовская пропасть по-прежнему зияет. На этот раз — вторжение в работу высших отделов головного мозга. Русская физиологическая школа, осененная гением Сеченова, увенчанная гением Введенского, Павлова и Ухтомского. Естествознание ворвалось в седалище человеческой мысли, в орган сознания. Эхо побед разнеслось по многим соседним наукам. А через несколько десятков лет мы, может быть, острее, чем Декарт, потому что мучительнее, видим отверстую, как рана, загадку человека в природе.

На протяжении всей истории науки между этими приливами мы видим мутные воды отлива: ил и песок — распространение свойств человеческого духа на животных, на природу. Разрыв, мол, легко перекрыть. Это не требует такого напряжения мысли. Но даже в самом ученом переплете это не наука.

Каждый из названных прибоев потрясал мировоззрение. Каждый колоссально двинул науку. В решении же основной проблемы каждый разбился об утес, хоть и дробя его. Поднимается, неминуем новый вал. Может быть девятый. Уже крушатся стоящие на пути надолбы. В этой подготовительной разрушительной работе могучий таран — ревизия проблемы неандертальца. Читатель убедился: ревизор прибыл, и не инкогнито. Его стараются не видеть — зажмурились.

Открытие реликтовых неандертальцев говорит не о том, как произошел человек, а о том, как он безусловно не произошел: обрушена половина заслонявшей горы. Она осела с грохотом, с пылью под небо.

О том, как человек произошел, невозможно писать коротко в этом очерке. Тут остается добавить всего несколько слов.

Этот очерк — всего лишь история десятилетней научной трагедии — “оптимистической трагедии”. Вот еще сцена из нее же. Сжав, до предела, я изложил выношенный долгими годами новый взгляд на некоторые коренные вопросы происхождения человека. Статья, озаглавленная как вызов на дуэль — “Возможна ли сейчас научная революция в приматологии?” — появилась в журнале “Вопросы философии” (1966, № 3). С редакцией мы решили печатать ее в отделе дискуссий: двойной картель. Отныне антропологи обязаны вступить в серьезный спор. Мы ошиблись. Ни одной реплики, никакой дискуссии. А ведь у журнала много тысяч читателей, в том числе за рубежом, в странах социализма. Молчанием думали выразить непочтение ко мне, а выразили неуважение к ним.

Впрочем одна реплика в печати последовала. В книжке-комиксе Н.Эйдельмана “Ищу предка” (М., 1967) в конце торчит явно инспирированная стрела: “любители” зря, мол, поучают профессионалов, как надлежит побыстрее организовать “революцию в приматологии” (стр. 241). Запрещенный прием бокса: неугодное научное направление третировать как любительство. А ведь я, кстати, призывал ученых иного направления не делать революцию, а высказать, не скрывать свои возражения мне, так как ни я, ни публика, ни Н.Эйдельман их не знаем. Как ни обзывай противника, это не заменит возражения.

Скоро десять лет, как “эврика” сказано. Испытательный десятилетний срок потребовал предельного напряжения сил и привел к неоспоримости открытия. Это — бульдозер против завалов, что на пути к новому штурму человеческой загадки. Конечно, я и заметил снежного человека только потому, что новая попытка решить декартову задачу уже была в уме. О ней в целом я пишу книгу. Но важный контрольный факт окружен ученым безмолвием.

Мы требуем наконец битвы. То, что отжато на предыдущих страницах, то, что в изобилии выстроилось за ними в “Информационных материалах...”, в “Современном состоянии вопроса...”, — или это дурной сон, или доказательство, что антропология пребывает в глубоком ослеплении. Ну что же, оспаривайте, опровергайте, сокрушайте, кричите. Или рыдайте, что ли!

Антропология безмолвствует.